Зеркало для общества

LT: Юрий, вы решили поставить «Тартюфа» в театре на Таганке, где это произведение уже известно зрителям по постановке Любимова. Какие новые смыслы вам хотелось акцентировать в пьесе?

ЮРИЙ МУРАВИЦКИЙ: У каждого художника свой взгляд на пьесу, при этом смыслы в ней остаются прежними. Я ставил спектакль прежде всего про инфантильность. Сегодня, на мой взгляд, именно из-за нежелания и неспособности человека принимать адекватные решения не могут разрешиться проблемы мирового масштаба. Детский эгоизм заставляет человека думать, что всё должно быть именно так, как он хочет. Неважно, чего это будет стоить ему и окружающим.
В пьесе главный герой, Оргон, настолько зациклен на Тартюфе, что не видит его обмана и не слышит людей, которые пытаются его предупредить. Но для меня как раз Тартюф – не самая страшная фигура в пьесе. Страшнее люди, которые не в состоянии видеть и слышать никого, кроме себя. Мне кажется, что именно об этом хотел сказать Мольер – он, кстати, видел себя именно в роли Оргона.

Критики ваш спектакль называют смелым шагом для театра на Таганке. В каких режиссёрских находках проявилась новизна и смелость постановки?

Мольер вдохновлялся фарсами, и я просто попытался поставить пьесу «Тартюф» так, как её задумывал автор, – в эстетике и традициях средневековых, древнеримских фарсов и комедии дель арте. Поскольку фарсу присущ жёсткий юмор (с шутками ниже пояса), этот жанр всегда считался смелым. Один из его традиционных приёмов – провокация. В Древней Греции некоторые из власть имущих были настолько оскорблены постановками, что даже судились с авторами комедий. Исходя из этого, сегодняшняя оценка критиков вполне закономерна – она укладывается в театральные традиции фарса, к которым мы до сих пор не можем привыкнуть.

Я убеждён, что критиковать человека как раз можно и нужно
из любви к нему. Критика бывает неприятной и болезненной, но главное – не забывать ради чего всё это

Многие зрители считают, что театр – это всё то, что связано с системой Станиславского, то есть реалистический театр. Такое восприятие связано с советским наследием – периодом строгого ограничения режиссёров в выборе художественного направления.

Сегодня как раз многие режиссёры стремятся уйти от реализма, даже при постановках классических пьес.

Новаторство, в большинстве случаев, остаётся в рамках реализма, поскольку актёры пытаются существовать на сцене так же, как в жизни.
Но театр намного шире, чем реализм – у него изначально другая природа.

Ваш спектакль «Тартюф» был признан лучшим на премии «Сделано в России – 2020». Церемония награждения проходила в соборе Святого Андрея. Какие смыслы раскрываются в подобном сочетании театра и храма?

У театра и церкви больше общего, чем кажется. Одна из главных задач как театра, так и церкви – помочь человеку справиться со страхом смерти и привести к осознанию того, что «смерть временна, а жизнь вечна». Показывать театральные представления или проводить музыкальные концерты в храме – это давняя распространённая традиция. Например, во время Эдинбургского фестиваля «Фриндж» часть спектаклей как раз проходит в соборах.

Зрительское восприятие фарса в европейских театрах отличается от российских?

Публика в Европе более свободно себя чувствует на спектаклях в жанре фарса – ей, в отличие от большой части наших театральных зрителей, не кажется, что смех в театре неуместен. Как сказал барон Мюнхгаузен: «Серьёзное лицо – это ещё не признак ума. Самые большие глупости на земле делаются именно с серьёзным выражением лица». У нас же даже там, где автор сам обозначает пьесу как комедию, её воспринимают как драму – вспомните, к примеру, «Вишнёвый сад» Чехова. Стереотипы, сформированные за советский период, часто не позволяют нам понять суть произведения.

Сегодня критики обвиняют российских режиссёров театра и кино в том, что они стремятся показать русскую классику и в целом страну с самых неприглядных сторон, тем самым импонируя западным зрителям. Это действительно так?

Я в корне не согласен с мнением о том, что театр не должен показывать негативные стороны нашей жизни. Комедии во все времена высмеивали пороки общества на всех уровнях – политическом, социальном, личностном. Природа любого театра изначально конфликтна. Вспомните, выходит в «Гамлете» офицер Марцелл и говорит: «Подгнило что-то в Датском государстве» – и начинается складываться фабула спектакля. Есть проблема – есть театр, нет проблемы – нет театра. Нельзя выйти на сцену и сказать: «Какие мы хорошие, и как у нас всё хорошо!» К тому же так и не бывает – мы все, к сожалению, живём далеко не в идеальном мире. Любую реальность театр должен оценивать критически – ставить перед обществом «зеркало», подсвечивая проблемные вопросы, – в этом его социальная функция. Интересно и то, что мы, как зрители, больше сопереживаем неоднозначным героям, поскольку совокупность их плохих и хороших поступков делает персонажа более живым и человечным. Например, Анна Каренина с точки зрения морали очень неоднозначная фигура. Такой уж её написал Лев Толстой. Глупо закрывать глаза на её пороки. Другое дело, что театр, несмотря ни на что, должен служить идеям гуманизма. Для меня это принципиально. Я убеждён, что критиковать человека как раз можно и нужно из любви к нему. Критика бывает неприятной и болезненной, но главное – не забывать ради чего всё это.