Между наукой и чудом

Справка: Илья Сойнов – потомственный хирург. Родители – известные в Забайкалье врачи. Первый раз в операционную к отцу попал в восемь лет. Определяясь с профессией, выбирал между машинистом электровоза и врачом. Победили семейные традиции. Увлекается бегом, футболом. Считает Новый год семейным праздником и обязательно встречает его со своими родными и самыми близкими людьми.

LT: Илья Александрович, ваши пациенты – дети в возрасте от нескольких дней до 17 лет. Что вы чувствуете, когда стоите в операционной и готовитесь начать операцию?
ИЛЬЯ СОЙНОВ: Необходимость хирургического вмешательства возникает, когда другого выхода, с медицинской точки зрения, просто нет. То состояние, которое я испытываю перед операцией – это, скорее, уверенная решительность: отступать некуда. К тому же современная операция – это не наитие хирурга, а сложный высокотехнологичный процесс, требующий серьёзной подготовки и имеющий чёткий план, которого вся медицинская бригада стремится придерживаться.


Что включает в себя подготовка к операции? Как вы настраиваетесь?
Каждый врождённый порок сердца уникален, поэтому всегда предусматриваются разные варианты хирургического решения, пути обхода и отступления. Советуюсь с коллегами, читаю книги, статьи. Если этого не хватает – у нас есть видеоматериалы, где мы можем посмотреть подобные операции, сделанные другими хирургами, например, в Америке, Европе, в Азии. Есть совсем редкие пороки сердца, с которыми ты за всю жизнь можешь встретиться не больше пяти раз – и такие видео очень помогают. Кроме того, я смотрю все результаты обследований, которые были проведены: эхокардиографии, компьютерной томографии. Иногда, если что-то не до конца понятно, мы заказываем точную модель сердца пациента — её печатают на 3D-принтере — и отрабатываем ход операции на модели: режем, смотрим, обсуждаем с коллегами. К операции готовлюсь не только я – вся наша операционная команда. И все знают план её проведения.

Насколько часто у детей встречаются врождённые пороки сердца и отчего это, на ваш взгляд, зависит?
Статистики подсчитали, что частота врождённых пороков сердца находится примерно на уровне 1% от числа новорождённых и от популяции к популяции меняется незначительно. В некоторых странах, например, в Азии, она отличается от Европы в связи с качеством жизни: плохая еда, вода, солнечная радиация, пыль, загрязнение окружающей среды. Важно место, где живёт человек: если мы берём людей в Заполярье и тех, кто живёт, условно, в Сочи, количество врождённых пороков сердца будет различаться, потому что на Севере радиация чуть больше, чем в южных регионах. В развитых странах молодые люди принимают различные успокаивающие препараты, в том числе психотропные, которые также могут влиять на здоровье будущего ребенка. Влияют близкородственные браки – мы видим значительное число детей с врождёнными пороками, например, в горных регионах или у малочисленных народов, когда семейные общины живут изолированно друг от друга. Это научно установленные факторы, и тем, кто планирует заводить детей, стоит принять их во внимание.


Часто приходится слышать о новых прорывных технологиях в кардиохирургии. Например, в США человеку пересадили сердце от специально выращенной свиньи. Насколько научные достижения меняют современную практику и что вы уже используете в своей работе?
Да, опыты с пересадкой ксеносердца, то есть от генетически модифицированной свиньи, очень интересны. Первая попытка была неудачной, но вот второй пациент прожил уже достаточно долго и умер от пневмонии, то есть болезни, не связанной с сердцем. Другой путь связан с развитием биоинженерии и созданием биологических протезов из собственных клеток человека, например, в случаях, когда сердце от рождения имеет не два желудочка, а только один. Такие дети идут сейчас по тяжелому паллиативному пути, в течение нескольких лет мы выполняем им серию операций – формируем так называемое кровообращение Фонтена. Всё это сводится к задаче до какой-то степени улучшить качество жизни ребенка, чтобы он жил, рос, развивался, но здоровым он всё равно никогда не будет. И вот недавно появилась статья о том, что коллеги из Австралии разрабатывают альтернативу – пытаются вырастить из собственных клеток пациента вспомогательный желудочек сердца. Конечно, вряд ли он сможет полноценно работать, но всё-таки будет выбрасывать кровь, что ещё больше улучшит качество жизни. А может быть, вообще появится ноу-хау, которое позволит печатать целые сердца из биоматериала пациента, которые после пересадки не будут отторгаться.
Но пока этого нет, область наших основных научных исследований – это прежде всего разработка оптимальных методов лечения при различных врождённых пороках. Мы ищем, как уменьшить количество осложнений и изобретаем инструменты, которые помогают выполнять сложные виды операций. Например, недавно появились транскатетерные клапаны: до этого мы даже не могли представить, что можно путем прокола одного сосуда поставить новый клапан в сердце человека, но уже сейчас это стало реальностью. Появляются биоинженерные решения: можно поставить сосуд из полимера, который рассосётся, а вокруг него образуются собственные ткани организма, которые могут расти, и кровоток при этом не будет ухудшаться. Такие разработки ведутся и в нашем центре.

При этом личность хирурга остаётся главной. Вы рассказали о том, как готовитесь к операции, но как вы сами переносите такие нагрузки – ведь некоторые операции идут по 10-12 часов?
У нас действительно одни из самых длительных и непредсказуемых операций — вот, недавно стояли на ногах как раз десять часов. Но если честно, мы себя никак на это не настраиваем: знаем, что будет тяжело, но других вариантов просто нет.
Вообще, когда идёт операция, времени не замечаешь, только анестезиолог или перфузиолог могут сказать, что, например, прошёл час после остановки сердца или два часа. Сейчас практически все операции делаются так: организм подключают к аппарату искусственного кровообращения, и мы работаем на выключенном «сухом» сердце. Здесь ситуация двоякая: время, с одной стороны, должно играть на тебя, с другой стороны, может играть и против: чем дольше период искусственного кровообращения, тем больше риск осложнений. Но для хирурга главное – не торопиться, а сделать всё очень аккуратно. Например, у некоторых младенцев с обеднённым лёгочным кровотоком мы делаем дополнительный искусственный сосуд от аорты к лёгочным артериям, а они у младенца всего 1,5-2 миллиметра в диаметре, и нужно ничего не сузить! Поэтому пусть лучше операция займёт больше времени, но качество работы будет на высоте: ведь если что-то сделать не так, ребенку в итоге будет только хуже.

Можете назвать самую сложную операцию, которую вы делали в последнее время?
Один из недавних случаев, о котором писали в СМИ – спасение девятилетнего ребёнка с инфекционным эндокардитом. Когда он поступил к нам в критическом состоянии, аорта была расширена до 70 миллиметров – боялись, что вот-вот разорвётся. Но уже только в операционной увидели весь масштаб разрушения сердца: корень аорты вместе с клапанными створками буквально расплавился под действием инфекции. Убрали все повреждённые ткани и спайки, полностью заменили аортальный клапан, отреставрировали трикуспидальный, но тут новая проблема – правая коронарная артерия повреждена необратимо, там просто нечего шить! А это жизненно важный сосуд, питающий сердечную мышцу. Несмотря на то, что операция длилась уже долго, нужно было попытаться сделать ещё и аортокоронарное шунтирование. Тогда к нашей бригаде подключился один из самых опытных хирургов, который выполняет такие вмешательства взрослым, и впервые в своей практике провёл его ребёнку. Операция была продолжительной – десять часов. Все швы накладывались на инфицированные ткани, которые легко прорезываются, время полной остановки сердца достигло 200 минут – всё это максимально повышало риск осложнений. Пять суток после этого сидел, как на иголках, и ждал: вот сейчас что-то случится, надо срочно будет ехать, что-то делать... А мы же все, кто работает в НМИЦ им. Мешалкина, живём рядом, всегда находимся в готовности. И вот ребёнок приходит в себя – осложнений нет, переводится в отделение, но в голове же всё равно разные мысли: а если что-то пойдёт не так? а если сосуды не выдержат? Но, слава Богу, всё прошло хорошо – и, наверное, каждому хирургу знакомо это состояние, когда ты думаешь: вот оно – чудо! Не знаю, как это передать, но когда говорят родным: молитесь за человека, верьте, что всё будет хорошо, и это поможет... наверное, это действительно как-то помогает. Других объяснений у меня нет, это действительно чудо.

Общаетесь ли вы со своими пациентами до и после операции?
Перед операцией я по большей части общаюсь с родителями. Вот когда ребёнок просыпается после наркоза, когда у него убрали уже трубочки и он может говорить, всегда с ребёнком надо пообщаться, успокоить его. Иногда он просто не понимает, что происходит, просится к маме.  И мы говорим, что мама рядом, она скоро придёт, сейчас только уберём разные штуки и поедем к ней. Потом, конечно, по возможности, поддерживаем связь с родителями, они помогают следить за состоянием ребёнка.

Говорят, что врачи – люди достаточно суеверные. Есть ли у вас какие-то приметы?
У артистов, если уронил роль, надо на нее сесть. У нас в операционной что-то похожее: если упал инструмент, обязательно надо три раза на него наступить, и тогда повторная операция этому пациенту не понадобится. Никогда не проверял, просто наступаю три раза, как положено. Наверное, есть в этом какой-то смысл, сложившийся баланс, и лучше его не нарушать.

А во что вы верите?
Я верю в науку — это базис, основа всего. И я верю в религию, потому что мне как хирургу помогает вера в то, что я, может быть, не один иду на помощь этому ребёнку. Я верю в семью, верю в родителей, которые всегда мне помогали и поддерживали.
Но как врач скажу, что к здоровью своему нужно относиться бережно: если сказали принимать препараты, нужно не надеяться на чудо, а выполнять медицинские предписания. Я как-то был в Иркутске, и нас повели в очень старую церковь. Там был отец Александр, который мне сказал простую вещь: если вы хотите надеяться на помощь Бога, то вы должны сами что-то сделать для этого, а если будете просто сидеть, никто и никогда вам ничем не поможет.

Что бы вы пожелали всем людям, у которых есть сердце?
Опять же — беречь себя. Если есть какие-то вредные привычки, с ними надо завязывать, потому что это плохо влияет на все органы. Какой бы ты ни был спортсмен, если травишь, убиваешь свой организм, то, наверное, не помогут даже спортивные успехи. Ещё – стремиться к тому, чтобы достигать каких-то целей. Двигайтесь, заставляйте себя что-то делать, чтобы каждый день засыпать с чувством приятной усталости, осознанием своих пусть небольших, но достижений, и я уверен – с таким настроем можно жить долго и счастливо.