Толкователь душ

СЕРГЕЙ ПЕТУНИН: Геннадий Мартович, более чем полвека своей жизни вы посвятили профессии, которой до недавнего времени официально даже не было. И у многих читателей может зародиться вопрос: «Зачем вообще нужны писатели, что-то там выдумывающие, отдающие жизнь тому, что живёт всего лишь на бумаге и даже далеко не всегда может быть опубликовано?»

ГЕННАДИЙ ПРАШКЕВИЧ: На самом деле профессия писатель была всегда, в советских трудовых реестрах она уж точно присутствовала. Подтверждаю это как один из бывших членов Союза писателей СССР (ныне СП России). Но затем писательство как профессия было вычеркнуто из правовых документов – грубо говоря, профессия эта была бесцеремонно отнята чиновниками у пишущих, и только сейчас к ней возвращаются. Убедились: фанфиками литературу не заменишь. «Одиссея» и «Повести Белкина», «Робинзон Крузо» и «Война и мир», «Жизнь Клима Самгина» и «Машина времени», «Мастер и Маргарита» и «Конармия» – прекрасный этот список можно продолжать и продолжать. Литература – это прежде всего талантливые собеседники, вечные, нужные. Зачем в тысячный раз переписывать не тобой придуманное?

Я совершенно убеждён, что писатели будут и в будущем, каким бы это будущее ни оказалось. Ведь писательство – это не просто любопытство к меняющейся жизни, а вечный необыкновенный никогда не иссякающий интерес к себе самому, то есть – интерес к человеку. Что с нами происходит? Что нас обедняет и обогащает? Что такое этот наш вечный спор с самим собой? Спор с дьяволом это или с Богом? У каждого ответ свой, но умеют разбираться во всём именно толкователи душ – так бы я назвал писателей.

А как вы сами чувствуете себя в своей столь необычной профессии?

Всегда по-разному. Мне ведь посчастливилось жить в разные времена. Согласитесь, сороковые-пятидесятые, шестидесятые-семидесятые, восьмидесятые-девяностые, наконец, наш бурно начавшийся двадцать первый век – эти периоды значительно отличаются друг от друга. На мой взгляд, не только каждое десятилетие, но и каждый год жизни удивительно несхож с предыдущим. Как это ни странно, далеко не все пишущие понимают, чувствуют это. Иначе откуда горы банальных и бесталанных книжек, откуда необъяснимая страсть к одним и тем же унылым повторениям? Толкователей душ всегда мало. Им надо помогать, а не отбирать у них даже профессию. Более того, говоря о писательстве, нужно говорить о культуре.

Книги – это наши собеседники. А люди во все времена нуждались в хороших собеседниках, но вот что заставляет самих авторов дарить нам свои мысли и делиться чувствами?

Уверен, что любопытство. Это врождённое чувство, являющееся двигателем развития. В провинции и в метрополии появлялись, появляются и будут появляться талантливые люди, которые хотят знать, как их личный мир воспринимается соседями, и вообще, один ли мир для всех или у каждого он отдельный, особенный? Люди хотят выговориться и понять друг друга.

Замысел научно-фантастического триптиха о писателе Степанове («Венценосный», «Седьмая колба», «Бульон на вынос») многие годы, даже десятилетия не давал вам покоя. Почему вы шли к его воплощению так долго?

Я искал новые темы, не замученные одними и теми же многократно повторяемыми вариантами. Иногда, прежде чем написать, важно накопить опыт, пройти некие проблемы роста. На фоне блистательной классики не хочется быть банальным. Вот я и жил в поиске – предчувствовал, что неожиданное приходит к нам именно неожиданно.

Мой старший друг и в чём-то наставник, писатель Георгий Гуревич однажды написал мне: «В литературе, в отличие от шахмат, переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир с каким-то личным откровением. Что-то новое сообщить о человеке человечеству. Например, Тургенев открыл, что люди (из людской) – тоже люди. Толстой объявил, что эти люди (мужики) – соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители – всего лишь пена, они лишь играют в управление. Что делать? Бунтовать – объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех одного общего счастья. Каждому нужен свой ключик, сочувствие, любовь. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк — мужскую дружбу, и так далее. Что скажет миру Прашкевич?» Вот этими его словами до сих пор руководствуюсь.

Идеи движут работу, работа порождает идеи. Сейчас я пишу продолжение триптиха, которое можно считать и самостоятельным произведением – повесть «Пекарня Тимирязева».

В своей долгой писательской жизни вы неоднократно попадали под удары цензуры. Как вы оцениваете само существование института цензуры?

За свободу слова боролись, наверное, ещё со времён троглодитов. К сожалению, больших явных успехов не видно. Цензура – она ведь разная. В 2015 году в Луганске после попадания в типографию бомбы, сброшенной с самолёта ВСУ, сгорел весь тираж моей книги «Азбука вины». Это тоже вид цензуры. Все акты вмешательства в работу писателя безнравственны. Запрет и уничтожение книг приносит вред человечеству гораздо больший, чем какая-то нежелательная публикация. Если освободить редакторов от постоянного страха ошибки, они смогут, наконец, заняться основным своим делом – вопросами грамотности и культуры.

Ваше творчество чётко делится на целые направления, которые различаются между собой как тематически, так и художественно. Откуда такая широта спектра?

Забавно, что давным-давно при моём вступлении в Союз писателей СССР кто-то из присутствующих не удержался: «Стихи, повести, рассказы, переводы… Не сформировался пока писатель Прашкевич. Ох, не сформировался…» А я ещё в юности понял, что мне интересно, и сумел устоять под мощным внешним натиском, повинуясь желанию заниматься тем, что мне близко, в чём я разбираюсь и о чём могу рассказать.

В итоге сегодня в вашей творческой жизни есть, наверное, всё, о чем может мечтать писатель – книги Прашкевича знают в разных уголках планеты, да и сами вы видели немало стран. Что бы вы посоветовали тем, кто только вступает на писательский путь?

Никто вас не затащит в желаемое будущее, если сами не захотите туда попасть. Никто за вас не откроет то новое, что пришло именно вам в голову, никто не напишет книгу, которую можете написать вы. Испугаетесь, уступите место изначально неинтересному пустому человеку – вините себя. Где бы вы ни жили, чем бы ни занимались, ваше место от рождения всегда лучшее. Вот и помогайте самому себе осознать это.

Юный герой вашего романа «Теория прогресса» осознал, что мир неумолимо движется к счастливому будущему. И вот сейчас, через много лет после написанного романа, можете ли вы сказать, что будущее оказалось таким, каким вы (и ваш герой) его ожидали увидеть?

Да, ожидания нас не обманули – главного мы добились. Не дождались, а добились. Любовь. Открытый мир. Неявные друзья, явные враги. Работа, выбранная именно нами. Да, всё это сбылось, многое увидено и услышано. Но ведь всё могло быть и по-другому… Ещё от одной жизни я бы точно не отказался!